Проблемы детской психиатрии: невежество и несуществующие диагнозы

Психическая патология, психическое расстройство — это не то, что касается только работы психиатров. Это касается вообще всех людей. У людей есть психика, есть развитие, есть настроение, и настроение может меняться, и развитие может меняться, и что-то может не получаться. Иногда мы называем это психическим расстройством. И тут есть такая связка: если есть психическое расстройство, то обязательно должен быть психиатр. Это не всегда так. Если ты разбираешься в том, как устроено это расстройство у человека, ты можешь быть психологом, учителем, педиатром, социальным работником — и ты можешь помогать. Главное не то, как ты называешься, а твои компетенции.

Признак плохой психиатрической системы и плохого психиатра — это желание перетянуть на себя всю экспертизу, право судить о том, что такое психическое расстройство и как людям помогать, лишив этого мнения других. Иногда в интернете можно встретить рассуждения вроде: «Как это педиатр заподозрил аутизм? Разве так возможно?» Да, если педиатр знает, что такое аутизм, он может про это судить, и это нормально. Важны компетенции и подготовка. А разговор про компетенции приводит к разговору о «дичи» в психиатрии — а её у нас, к сожалению, навалом.

Наша система заботы о людях с разными сложностями даёт сбои на разных этапах. Во-первых, есть великое множество очень своеобразных представлений о том, что такое нормальное развитие и нормальное поведение. Кому-то подросток, который в отчаянии режет себе руки, кажется нормальным подростком. Или ребёнок в три года, который не разговаривает, — родители регулярно слышат: «сейчас дети поздно разговаривают». Но это же базовое незнание того, как устроен человек. Это всё равно что сказать: если человек не ходит в два года, ничего страшного. Вот ребёнку три года, у него ни одного слова, ни одного жеста, он ничего не понимает — «ну, мальчик, мальчики все такие». Это неправда. Первая большая проблема — это общее невежество наших специалистов. Люди склонны объяснять психические сложности чем угодно — воспитанием, гаджетами, — только не психической патологией; есть тенденция не замечать их, прятаться от этого. Из-за этого мы ставим диагнозы позже.

Вторая большая проблема — наличие в России выдуманных, несуществующих диагнозов. Самый простой пример — детская шизофрения. Мы же не говорим «детский диабет» или «детские мигрени». Есть дети, которые заболевают шизофренией, и заболевают они ею точно так же, как подростки или взрослые. Но термина «детская шизофрения» нет ни в одном руководстве, и его наличие приводит к тому, что шизофренией называют что угодно, только не то, что ею является. Если ребёнок хоть чуть-чуть странный, это часто приписывают к аутизму, а расстройство аутистического спектра нередко диагностируют как детскую шизофрению или шизотипическое расстройство личности. Количество диагнозов шизотипического расстройства личности у детей и подростков в некоторых московских больницах просто зашкаливает. Это несуществующий диагноз, но его упрямо ставят по каким-то косвенным признакам. А нет нормального диагноза — нет нормальной помощи: человеку с аутистическим спектром надо помогать по-своему, а назвав его иначе, ты эту помощь не оказываешь.

Другой такой диагноз — пресловутая «органика», органическое поражение центральной нервной системы, психоорганический синдром. Есть крупные психиатрические школы, например петербургская, которые этим термином активно пользуются: «это не аутизм, это органика», «это задержка на органическом фоне». Обычно подразумевается, что у ребёнка нарушилась нервная система из-за какого-то воздействия. А то, что этого воздействия никогда не было, что на МРТ нет ни одного его признака, что ребёнок никогда не получал травм, — этим людям не важно. Реальные проблемы ребёнка — СДВГ, депрессия, трудности с учёбой — прячут под абстрактным термином, который ничего не значит и не существует, и человек снова не получает помощи.

Третья большая проблема — тенденция оказывать помощь в институтах. Есть, например, в Москве крупный психиатрический институт — бывшая шестая городская больница, сейчас центр имени Сухаревой, — многосоткоечная больница, которая, чтобы существовать, должна госпитализировать людей. И зачастую там находятся те, кому там нечего делать: дети с нарушениями поведения, с расстройствами развития. Конечно, есть и большой процент тех, кому помощь в стационаре действительно нужна, — с высоким суицидальным риском или с опасным для окружающих поведением. Но большинство нуждается в помощи там, где они живут. А у нас финансируются институты, а не поликлиники и центры рядом с домом. В этой же больнице есть, например, речевые отделения, куда детей везут через полгорода, хотя в идеале это должно быть по месту жительства.

Наконец, есть большая проблема подготовки кадров. Те же самые люди, которые рассказывают про несуществующие диагнозы и поддерживают неэффективную терапию, обучают специалистов. Система воспроизводит сама себя: в крупных институтах и стационарах собираются кафедры, где молодых врачей погружают в не самую хорошую атмосферу и передают им отношение, что человека надо запереть, спрятать, куда-то поместить, чтобы обследовать, — хотя всё это можно сделать там, где он живёт. Из-за этих трудностей мы пока не очень движемся вперёд: в детской и подростковой психиатрии сейчас происходит примерно то же, что было лет пятнадцать назад. Ситуация не меняется, и нужны колоссальные общие усилия, чтобы избавиться от невежества, выдуманных диагнозов, институционализации и проблем с подготовкой.