Инфекционист о работе с ВИЧ: истории из практики

— Расскажите о случае из практики, который вам особенно запомнился.

Был такой случай, когда ко мне обратилась мама ребёнка. Этот ребёнок, находясь в детском саду, вместе со своей маленькой подругой нашёл иголку от шприца — и они играли в докторов, делали друг другу уколы. Поначалу этот факт был скрыт от воспитателей, но один из детей, вернувшись домой, всё рассказал маме. Соответственно, был достаточно большой скандал. Иголку эту найти не удалось — а ведь её можно было бы исследовать, посмотреть, есть ли там какой-то инфекционный агент. В данном случае иголка не была найдена, и эти дети получили полный курс профилактики заражения ВИЧ-инфекцией, потому что риски были высоки.

— А как вы вообще пришли к тому, чтобы лечить ВИЧ-инфекцию?

Вообще, я должен был быть педиатром и лечить детей, но на шестом курсе института, когда уже был выпуск, мне предложили позаниматься вопросами ВИЧ-инфекции у детей. Это был 2002 год, и я понимал, что это очень актуально, и согласился. Всё это вылилось в несколько лет работы с ВИЧ-инфицированными детьми, а потом я плавно перешёл на взрослых пациентов. Сейчас детьми я уже не занимаюсь.

— Помните своего первого пациента с ВИЧ?

Первого своего пациента с ВИЧ-инфекцией я хорошо помню. Это было довольно давно, ещё в 2000 году, — я даже не думал тогда, что буду заниматься ВИЧ-инфекцией, я учился в институте, это был четвёртый или пятый курс. Мне на курацию, на кафедре инфекционных болезней, дали больного, как это обычно бывает у студентов. Проведя осмотр, собрав анамнез, я выставил предположительный диагноз — инфекционный мононуклеоз, — с чем радостно поделился со своим преподавателем. Получил за это двойку и отработку, потому что это была острая ВИЧ-инфекция, которая протекает как мононуклеозоподобный синдром, с очень похожим набором симптомов.

— У вас у самого были риски заразиться?

У меня самого дважды были риски заражения ВИЧ-инфекцией. Первый раз — при оказании реанимационной помощи ребёнку: кровь этого ребёнка попала мне в глаза, причём очень интенсивно, было обильное кровотечение, а я был без очков, и всё лицо, глаза пострадали. Я получил профилактику по всем канонам, как полагается, и не заразился, несмотря на то что у ребёнка была очень высокая вирусная нагрузка — такой я за всю практику больше ни разу не встречал. В цифрах это 17 миллионов вирусов в одном миллилитре крови.

Второй случай был более казуистический. При осмотре пациентки я не заметил, что из-под её повязки — ей уже был произведён забор крови — сочилась кровь. Проводя осмотр, я просто взял её за руку, чтобы немного повернуть и провести аускультацию лёгких, и не заметил, что испачкал руки в крови. А потом, потерев глаза, обратил внимание, что на руках кровь; посмотрел в зеркало — и на глазах тоже. Это тоже был определённый риск, и я второй раз получал профилактику. И не заразился.

— Вы не боитесь такой работы? Как к ней относятся близкие?

ВИЧ-инфекции я не боюсь. Поначалу, конечно, были определённые страхи, но я просто понимаю, как ВИЧ-инфекция передаётся, и понимаю, что риски заражения можно минимизировать практически до нуля. Мои родственники относятся с пониманием к тому, чем я занимаюсь, поддерживают меня, хотя я не считаю, что это что-то из ряда вон выходящее. Они знают, что заразиться этой инфекцией нужно очень постараться, поэтому страха в семье нет.

— Что было самым тяжёлым за эти годы?

Как у любого врача, который занимается лечением тяжёлой патологии, у меня есть пациенты, которые погибают. Каждый раз это трагедия для врача. Просто не всегда пациенты доступны терапии, не всегда мы можем оказать им полноценную помощь, потому что обращаются они поздно, уже в терминальном состоянии. Был случай, очень тяжёлый, который во многом повлиял на мой дальнейший выбор, — смерть детей в детском отделении. Это очень тяжёлая ситуация, особенно когда у тебя есть собственные дети. Не все морально могут с этим справиться, потому что порой это бывает очень мучительно для детей. Мы максимально пытались облегчить их состояние перед смертью, но помочь им уже не могли. Кстати, из детской практики я перестал работать именно из-за этого, когда родились мои дети.

— И как вы сообщаете человеку такой диагноз?

Диагноз я сообщаю максимально простыми словами, давая человеку время немного осознать полученную информацию. Основная моя задача на послетестовом консультировании — предоставить очень простую информацию, чтобы человек понял, что ему делать дальше, что это не конец света и что это уже не смертельное заболевание.